Мой лучший друг
ОТ АВТОРА
Говорят, каждому человеку, хоть однажды в жизни, непременно должна улыбнуться удача.
Такой вот улыбкой судьбы я считаю октябрьскую ночь 1968 года, когда на севере Берингова моря, возле Чукотки, меня «подали» на металлической сетке с высокого борта плавбазы на прыгающую на волнах палубу рыболовного траулера. Начинался шторм. Скрипели швартовы. Вахтенный штурман торопил траулер с отходом. Ребята, не досмотрев концерт заезжей агитбригады, плыли на этой сетке над клокочущей водой. И я — с ними…
Мне не советовали идти. Что делать на траулере корреспонденту областной газеты, если корабль далеко не передовой, да в добавок с неделю, не меньше, проболтается носом на волну, — штормы по осени долгие. Так, потеря времени…
Но в тот шторм, на том далеко не выдающемся корабле я открыл для себя мир морских людей. Этот мир был суров и заманчив. И с того времени начались мои хождения в море. Все дальше, дальше, на все более долгий срок.
Шли годы. Ровесники поднимались по служебной линии. Из матросов, из младших штурманов на средних траулерах они становились капитанами больших кораблей.
Когда-то я был свидетелем, как вздыхал офицер-пограничник, оформлявший отход:
— И как таких юнцов выпускают на другой край океана…
А и впрямь: капитану — двадцать три, всем остальным — и того меньше. И видел, годы спустя, как тот же пограничник, прощаясь, взял под козырек и крепко пожал руку седого капитана.
— А я вас еще вот таким помню! — и он показал на молоденького «салагу».
Бывая в море, я обязательно навещал «свои» корабли, на которых плавали друзья моей юности. И дома, на суше, бывал у них на свадьбах, новосельях и просто в дни возвращений. «Мои» рыбаки мужали. Каждый рейс что-то прибавлял к их опыту. Каждый новый выход в море что-то давал и мне. Рамки очерков становились тесными, так же, как тесными делались для моих рыбаков Охотское и Берингово моря, соседствующие с Камчаткой. Они подавались в Бристольский залив и Аляскинский, пересекали вдоль и поперек Тихий океан, потом шли в Индийский, в Атлантику.
А у меня стали появляться рассказы. Потом появилась одна повесть, за ней другая. Повести, опубликованные в журналах «Молодая гвардия» и «Октябрь», принесли мне читательские письма. И я почувствовал, что рыбацкий мир, который мне стал близок, интересует и других людей. Выяснилось, что жизнь, прямо скажем, не легкая и не праздничная жизнь в море, в долгом рейсе не оставляет равнодушным, а наоборот, притягивает парней из далеких от моря российских весей. И на некоторых рыбацких кораблях ныне плавают мои «крестники».
Еще в древности люди разделили человечество на три категории: на тех, кто жил до нас, на тех, кто живет на земле, и тех, кто уходит в море. Так вот, этот морской мир, непохожий на земной, мне хочется познать все больше, все глубже и рассказать о нем. О становлении моряка, о той дружбе и спайке, без которых в море невозможно жить; о том, что в море бывают часы и минуты, когда от тебя, от твоего соседа, от всех вместе зависит, вернетесь вы в порт или не вернетесь. Но как это происходит? Вот, например, однажды траулер «Крутой» (где капитаном был Георгий Московский, ныне капитан-наставник, а в ту ночь 1958 года матрос, с которым я спускался на сетке с плавбазы) по пути в Аляскинский залив попал в шторм. Волны были такие, что одной из них выбило стекла рулевой рубки и тяжело ранило рулевого.
Если бы рулевой выпустил штурвал, встречной волной развернуло бы траулер лагом. Следующей — накрыло. И кто знает, что произошло бы дальше. Самое опасное в шторм — подставить волне борт. Но рулевой не выпустил штурвал. Когда пришли на помощь и вынесли его из рубки, парень был без сознания.
Наш корабль в тот шторм шел за «Крутым». Узнав о происшествии, я, в общем, кое-что повидавший, был поражен.
— Парень, наверно, герой? — Допытывался я у капитана Московского.
Георгий пожал плечами:
— Я тебя что-то не узнаю, старина. Вот если бы он выпустил штурвал, можно было бы удивляться.
Мой край далекий, моя Камчатка… Если вычеркнуть время, которое я прожил там, то, по сути, ничего не останется. Я пришел на Камчатку девятнадцатилетним, а теперь мне тридцать пять.
Многие мои ровесники, с которыми я проходил на Камчатке солдатскую службу, остались там. Кто ушел в море, кто пошел в строители. Кто осел в колхозах и совхозах. Шли годы. Зажглись окна новых домов. Среди них и мое окно. Зазвенели голоса детей. Среди них слышу я своего сына и дочку. И теперь я понял, что родина — это не только край, в котором ты родился и вырос, но и тот край, где ты живешь, делаешь нужное для общества дело.
Мне дороги мои оренбургские степи, где я родился, Якутия, где я встретил свою юность. Но не менее дороги гористые улочки Петропавловска-Камчатского, как одна, сбегающие к бухте, в которой снуют корабли, — кто-то надолго уходит в рейс, кто-то возвращается. С этим городом у меня столько связано…
Я счастлив, чувствуя себя здесь не чужим…
Несколько слов о себе. Родился в 1937 году. Был слесарем, мотористом, служил солдатом. Работал литсотрудником в областной газете «Камчатская правда», редактировал областную молодежную газету «Камчатский комсомолец». В настоящее время учусь на отделении журналистики Высшей партийной школы при ЦК КПСС. Выпустил в Приморском издательстве книжку стихов и сборник очерков. Печатался в различных коллективных сборниках, в журналах, в центральных газетах.
Все, о чем написал, так или иначе связано с Камчаткой. И дальнейшие мои литературные замыслы тоже связаны с ней.
Мне всегда были немного непонятны люди, приезжающие к нам «за книгами». Мне думается, нельзя написать ничего настоящего, глядя со стороны. Надо сжиться со своими героями, быть среди них своим, таким, чтобы они перестали замечать тебя. И в этом плане я все чаще подумываю пойти в море не в командировку, пусть даже самую долгую из всех, а насовсем, чтоб числиться в судовой бумаге, которую предъявляют портовым властям, не пассажиром.
БОЦМАН С «ЧУКОТКИ»
I. ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА
В декабре в северных широтах утро занимается поздно. И оттого предутренняя вахта кажется особенно долгой. То ли дело летом на юге. В четыре часа уже светлынь. По верхушкам волн бегут багряные тени. И чайки, опаленные зарей, выглядят нарядными. И сам себя чувствуешь свежим, и на душе радостно, как в день праздника.
Приятно представить себе это, забыть на минуту о болтанке, о том, что вокруг пустынный океан и над ним тяжелая, долгая ночь.
Вахтенный штурман, старпом Синельников, дремлет над картой за штурманским столиком. Он уронил голову в бездну Тихого океана. Один его локоть покоился на Командорских островах, другой — на Алеутской гряде.
Из радиорубки вышел радист Серафим. Врубил свет и уставился на старпома. Рыженький, тщедушный, скрестил худенькие руки на груди, склонил голову по-птичьи на плечо и смотрит.
Почувствовав яркий свет, а может, пристальный взгляд радиста, Синельников выпрямился и соскочил с высокого табурета.
— Ну, чего явился? — он закурил сигарету и закашлялся.
— Там у меня, того гляди, антенны оборвут, — смиренно ответил Серафим. — Просят вас, товарищ Синельников, перейти на радиотелефон. Поговорить желают.
Ох и язва! Сложил губки бантиком и этак невинно ест глазами начальство.
Далеко внизу дробно ухала машина, и корабль, весь дрожа, преодолевал встречный ветер и волны.
— Давай, — буркнул старпом. — Все равно не отстанут.
— Сейчас, сейчас, — пробубнил Серафим. — Сделаем настройку — пять шаров!
Он кинулся к радиотелефону. Загорелся красный глазок. Сквозь треск и шум долетели голоса:
— «Чукотка», отвечай… Когда к нам допилите?..
Серафим щелкнул переключателем микрофона, проворковал радостно:
— «Чукотка» на связи. Как слышите? Прием…
И забился красный глазок, словно передавая нетерпеливый пульс рыбаков, ожидающих нас.
Рыбацкая флотилия, промышлявшая окуня у Алеутской гряды, следила за «Чукоткой», как только та вышла из порта. И вот, когда до встречи осталось совсем немного, ждать им стало невмоготу: хотелось поговорить с теми, кто только что покинул родные улицы и еще хранит тепло рук и последние взгляды провожающих. Оттуда, из океанской дали, все люди на наших приморских улицах кажутся родственниками. К тому же мы везем посылки, собранные терпеливыми женами, которые вот уже полгода, бог весть каких по счету полгода, не видят мужской ласки, — вдовы при живых мужьях.
Старпом отвечал рыбакам скупо и неохотно, но на далеких траулерах не замечали или не хотели замечать его недовольного тона. И сумели-таки уговорить Синельникова подойти к штурманскому столику, высчитать с точностью до мили, сколько осталось до встречи.
— Сто тридцать миль…
Значит, вечером выйдем из Берингова моря в Тихий океан, в Аляскинский залив. Туда, готовясь к встрече с нами, начала стягиваться рыбацкая армада…
— Молодцы, к Новому году успеете, — неслось в эфире. — И елки, поди, везете? Ты получше подбери, Павел Петрович, а то в прошлом году одни палки достались…
Синельников скривил губы. Разговоры о елках были для него несерьезными.
— Согласно разнарядке. Никого не обделим, — сухо ответил он.
Есть что-то роднящее людей на море. Я никогда не видел парней, что сейчас ведут переговоры с «Чукоткой». Но они мне близки, как друзья. И к морякам, проходившим здесь задолго до нас, я испытываю такое же чувство.
Утром покажутся Алеуты. Они давно уже стали не нашими. Но в истории российского флота всегда живы мореходцы, открывшие здешние моря и земли. С отрочества запомнились мне строки капитана Головнина, написанные по поводу путешествия знаменитого Кука:
«Хотя капитан Кук приписывает себе первое открытие северо-западного берега Америки, выше широты 57°, но он был введен в заблуждение по незнанию в плаваниях в этом краю наших мореходцев и что тот край нам был лучше известен, нежели англичанам; например, славный сей мореплаватель утвердительно пишет, что он нашел большую реку, которую лорд Сандвич назвал его именем; Кук приводит доказательства, что это действительно река, но русские знали, что так называемая Кукова река есть не река, а большой залив, который мы и теперь называем Кенайскою губою…»